Моя примечательная непримечательная жизнь

Евгений Карасик,
Оттава, Канада

Любой человек, начинающий писать о своей жизни, задается вопросом: с чего начать? Можно начать с рождения. Но его никто не помнит. Можно начать с того момента, когда стал себя помнить. Но никто не может с уверенностью сказать какой момент из тех, что он помнит, был действинельно первым. Поэтому я начну с не очень раннего и не очень позднего момента в моей жизни, который был первым примечательным.

Вот я, в возрасте от 3 до 5 лет (точнее сказать затрудняюсь) гляжу в колодец и вижу там мальчика, который пристально смотрит на меня.
- Что ты там делаешь? – спрашиваю я.
- Что ты там делаешь? – спрашивает он.
- Я стою, - отвечаю я.
- Я стою, - отвечает он.
- Как тебя зовут? - спрашиваю я.
- Как тебя зовут? – спрашивает он.
-Меня зовут Женя, - отвечаю я.
-Меня зовут Женя, - отвечает он.
-Што ты дразнишься? - спрашиваю я.
-Што ты дразнишься? - спрашивает он.
- Нет, это ты дразнишься, - кричу я.
- Нет, это ты дразнишься, - кричит он.
- Ну, я тебе сейчас покажу, - кричу я и начинаю взбираться на стенку колодца.
- Ну, я тебе сейчас покажу, - кричит он в ответ и тоже начинает на что-то лезть.
И тут меня подхватывает какая-то женщина и кричит моей маме: «Клара, Женя в колодец полез!» Дело было на даче Закавказского Военного Округа в Коджори под Тбилиси, куда мы выезжали на лето. На этой даче я впервые и пошел вместе с табуреткой, за которую до этого держался.

В колодец я однажды все-таки чуть не угодил. Но было это уже позже, в 1964, когда мне было 9 лет. Моего отца перевели служить из Тбилиси в маленький городок Ленкорань в Азербайджане, в 40 км от Иранской границы. Первое время мы жили в военной гостинице рядом с погран-отрядом. Ранним утром, когда я еще спал, и поздним вечером, когда я уже спал, рота пограничников проходила мимо гостиницы с песней «Когда поют солдаты спокойно дети спят».

Рядом с гостиницей была кузница погран-отряда, где подковывали лошадей пограничников. Я часто наведывался туда и однажды, когда кузнец отлучился, забрался на что-то и сел на лошадь без седла и поводьев и отстегнул ее от стойла. Лошадь тихо пошла по двору кузницы и вдруг направилась к колодцу. Она внезапно сунула морду в колодец и я чуть не скатился по ее шее туда же. Меня подхватил кузнец, который неожиданно откуда-то появился.

Но этом мои приключения с лошадьми пограничников не закончились. В кузницу часто на телеге приезжал какой-то старшина. Он оставлял телегу вдоль улицы и заходил в кузнецу. Я однажды его подкараулил и, когда он зашел в кузницу, забрался на телегу, взял вожжи и слазал: «Ну!» Лошадь пошла, я потянул вожжи влево, она резко повернула на середину улицы, где ездили машины. Я испугался и резко потянул вожжи вправо. Лошадь метнулась вправо и телега правыми колесами заехала в арык, что отделял улицу от тротуара, как на этой фотографии:

Тут выскочил старшина, схватил меня и отвел в гостиницу и сказал, чтобы я больше в кузницу не приходил.

Но это были мои не последние приключения с лошадьми. В 1975, когда мы жили уже в Баку, мама прочла в какой-то газете, что на Урале откылся первый в стране конный туристический маршрут. Закончилось это тем, что мне купили туда путевку на Август. В Июле я поехал в Сванетию в альп-лагерь «Айлама».

Возвращаясь в Баку из «Айламы» через Тбилиси мне очень захотелось побывать в местах моего детства. Одним из наиболее памятных был Тбилисский ботанический сад, куда меня часто водили. Был очень жаркий день и гуляя по саду мне очень захотелось пить. Я увидел широкую трубу, торчащую из земли, с большим краном на ней для шланга для полива. Я открыл кран и попил из него.

Возможно, вода была не питьевой, т.к. всоре я заболел тифом. Но возможно, что вода была в порядке и бацилу тифа я подцепил еще в «Айламе». Как бы то ни было, больным я сразу себя не почувствовал, т.к. тиф имеет длительный скрытый период.

Я вернулся в Баку и еще успел съездить с родителями в Сухуми, откуда и вылетел на Урал. Я все еще не чувствовал себя больным, когда мы вышли в многодневный конный поход. Но в середине похода у меня появилась какая-то слабость. С трудом я стал поднимать топор, когда надо было рубить дрова для костра. С трудом стал влезать на лошадь.

Когда мы вернулись на базу я еле волочил ноги. Однажды я даже почувствовал, что теряю сознание, и инстинктивно бросился пить холодную воду. Сознание полностью восстановилось.

Я отправился на железнодорожный вокзал и сел на поезд идущий кажется в Мин. Воды. Там я пересел на поезд идущий в Баку. Всю дорогу я пил холодную воду, когда чувствовал, что теряю сознание. Когда я появился на пороге нашей квартиры, родители пришли в ужас и побежали к соседу врачу. Он сказал, чтобы меня отвезли в военный госпиталь немедленно. Там мне поставили диагноз тиф и положили в инфекционное отделение.

Два месяца лечили меня там самыми сильными антибиотиками, старась убить бацилы, чтобы я не стал бацилоносителем. В лечении тифа мало спасти жизнь человека. Надо еще, чтобы он перестал быть опасным для окружающих, распространяя бацилы. Надо их всех убить.

Мои бацилы, как я, упорно сопротивлялись. Они стали выделять токсин. На втором месяце со мной стало происходить что-то невероятное. Стоило мне подумать о чем-то, как у меня начиналась страшная головная боль. Как только я переставал думать, боль моментально исчезала. Было неважно о чем я думал. Любая мысль вызывала страшную головную боль. Я догадался, что надо ни о чем не думать. Но как это сделать? Даже если ни о чем не думать, обрывки разных мыслей все равно проносятся в голове. Это хорошо подметил автор юмористического рассказ "О чем мы думаем, когда ни о чем не думаем", который я прочел несколько лет спустя. Тем не менее я научился действительно ни о чем не думать. Это было вопросои выживания.

Так продолжалось несколько недель без всякого улучшения. Врачи терялись в догадках. Видимо в медицинской литературе не было подобных случаев. В итоге они созвали консилиум и решили выписать меня в надежде, что токсин и тонны антибиотиков, что были введены в мою кровь, постепенно выветрятся и я приду в норму. Так оно и оказалось. Но еще пару месяцев мне пришлось прилагать свое искусство действительно ни о чем не думать, когда я ни о чем не думал.

Мой рассказ о роли лошадей и колодцев в моей жизни, был бы неполным, если бы я не поделился еще одним воспоминанием.

В 1989 году после того, как мы подали в ОВИР заявление на выезд в Израиль, мы с женой решили совершить прощальное турнэ по Советскому Союзу, проехав на машине от Баку до Ленинграда и обратно по маршруту Баку - Махачкала - Нальчик - Пятигорск - Армавир - Майкоп - Джубка - Геленджик - Новороссийск - Анапа - Керчь - Судак - Феодосия - Алушта - Гурзуф - Ялта - Симферополь - Запорожье - Днепропетровск - Киев и так далее. До Крыма мы доехали благополучно, если не считать, что возле Армавира у нас открутились гайки на левом заднем колесе и оно отлетело, чуть не попав во встречную машину, а я благополучно совершил мягкую посадку на обочине. Весь этот пируэт я проделал с двумя канистрами бензина на крыше, которые в те времена приходилось возить, так как бензина в баке могло не хватить от запраки до заправки.

Но вернемся к колодцам. Перед выездом из Ялты я хорошо покупался в море, сел за руль с голым торсом и полностью опустил окно. Меня хорошо просквозило и через пару дней под Днепропетровском у меня начался жар. Очень хотелось пить и я остановился около какого-то колодца. Я вышел из машины и направился к нему. Следующее, что я помню, было моя жена стоящая надо мной и поливающая меня холодной водой из колодца. Оказывается мой жар был настолько сильным, что как только я остановился и встречный ветер перестал меня обдувать, температура моего тела быстро превысила порог, после которого люди теряют сознание.

В этот раз у меня не было никакого чувства, что я его теряю, или я его не помню.

Я упал лицом в песок с открытыми глазами и, как потом выяснилось, песчинки поцарапали глазное яблоко и в царапину попал вирус. Но тогда я еще ничего этого не знал.

Жена привела меня в сознание, поливая холодной водой, и мы кое-как доехали до Киева, где у меня жил двоюродный дядя. Он положил меня в больницу, где мне поставили диагноз бронхит.

Я пролежал там кажется две недели и к концу у меня открылась новая болезнь. Стоило мне взглянуть на свет, как левый глаз пронизывала ужасная боль и я ничего не видел. Но стоило закрыть глаз или зайти в темное помещение, как боль моментально исчезала.

Сосед по палате посоветовал пойти в глазную больницу при мед. институте, что я и слелал. Там мне поставили диагноз вирусный кератит.

Оказалось, что в царапину на глазном яблоке, что оставила песчинка, когда я упал с отрытыми глазами на песок около колодца, попал вирус герпеса. После нескольких недель скрытого периода у меня началась светобоязнь (боль в глазу на свету). Меня положили в эту больницу и лечили еще 2 месяца.

Метода лечения была такова: вирус пытались заморозить жидким азотом. Мне сказали, что убить его нельзя, можно только усыпить. Усыпляли замораживанием чуть ли не до абсолютного нуля.

После прижигания царапины на роговице глазного яблока жидким азотом, весь глаз на несколько дней становился кроваво-красным и распухшим. Подготовка больного к этой операции на глазу занимала большую часть лечения. Больным в течении нескольких недель делались какие-то уколы. Потом назначалась операция. После нее выписывали довольно быстро, как только припухлось, боль и краснота спадали.

Вирус при таком лечении засыпал не надолго. У меня он проснулся через несколько месяцев, перед самым отъездом в Израиль. В Израиле же мне прописали просто глазную мазь "Zovirax" и вирус заснул навсегда.

В Советском Союзе фармакология была развита плохо, а тяжелая промышленность хорошо. Вот, видимо почему продукты тяжелой промышленности (такие как жидкий азот) старались применить в медицине. Эмиграция в Израиль спасла меня. Иначе бы я ослеп.